Мой отец

Инесса Забежинская

Мой отец

Внешние данные.-Личностная доминанта.-Уход за младенцами  по-забежински

Мой отец был старше матери на 16 лет. Я помню его в возрасте 43-45 лет. Он был высок и худощав, брюнет с рыжими усами и с заметной лысиной в середине головы. Он всегда следил за своим здоровьем: делал ежедневно 15-минутную зарядку, закалялся (осенью и зимой ходил в Ленинграде в берете). Молодо он не выглядел; меня принимали за его внучку. В 90-х годах на экранах телевизоров часто появлялся Никита Михалков, и я вдруг подумала, что он напоминает мне отца. Однажды я сказала подруге: «Мой отец похож на Никиту Михалкова». Она отреагировала неожиданно: «О, так у тебя красивый отец!» Я опешила. Никита Михалков при всей своей представительной внешности красивым или даже симпатичным мне никогда не казался. Сестра моего дедушки, встретив моего отца однажды в электричке, говорила, что он поседел (ему тогда могло быть около 70 лет) и стал похож на Аркадия Райкина.

         Он очень любил быть в центре внимания, и это ему удавалось. Его запоминали надолго даже те, кто видел его раз или два. Он играл на рояле популярные песни, был довольно энергичным и любил шутить. У него был набор интересных выражений и анекдотов, которыми он обращал на себя внимание. К импровизации, насколько я понимаю, он не был склонен, шутки были у него чаще всего заучены и повторялись. Он хотел много знать и для этого заучивал наизусть Большую Советскую Энциклопедию, которую имел дома и очень этим гордился. Из детства я помню, как он ставил меня рядом с собой перед трюмо и

заставлял повторять: «Папа всё видит, всё слышит и всё знает». Это было неоднократно, и вначале я помню, что я в это верила. Но в результате наблюдения споров между дедушкой и отцом относительно существования Бога мне пришла в голову мысль, что всё видеть, всё слышать и всё знать как-то больше подходит Богу, а не человеку, и стала сомневаться.

         Однажды, когда  родителей не было в комнате, я сделала что-то запрещённое. Через минуту вошёл отец и немедленно заявил, что знает, что я сделала. Я поразилась. Доказательство было налицо: его здесь не было, но он знал, что произошло, значит, он всё видит и всё знает.

         Неизгладимое впечатление отец произвёл на окружающих методами моего воспитания с пелёнок. К началу 60-х годов в медицине было распространено мнение, что младенец функционирует как часы, и для его пользы, и для удобства родителей следует приучать его к расписанию. Желудок младенца готов к принятию пищи каждые 3,5 часа, значит, кормить его нужно каждые 3,5 часа, а если заплачет в промежутке между кормлениями, то, поменяв ему пелёнки, не стоит к нему подходить. На руки младенца следует брать как можно реже, иначе он привыкнет быть на руках и избалуется.

         Мама беспрекословно ему подчинялась. Во-первых, она его очень любила, а во-вторых, вооружившись книгой по воспитанию младенцев, отец ей мог убедительно доказать всё, что угодно. В этой книге, написанной чешскими авторами, рекомендовалось держать младенца как можно больше, в том числе и ночью,  на свежем воздухе. У моих родителей был балкон, и отец придумал держать меня на балконе. Ночью я просыпалась и начинала плакать. А ведь время кормления ещё не пришло, значит, подходить ко мне нельзя. Поэтому я плакала ночи напролёт.

         Родственники были в ужасе. Сестра моего дедушки пыталась объяснить отцу, что в Чехии и в Ленинграде разный климат. Друг отца доказывал ему, что если ребёнок заглатывает, плача, холодный воздух, то это добром не кончится. Во время частых в Ленинграде штормовых ветров (морской город всё-таки) не только родственники, но и их друзья и сослуживцы не могли заснуть в своих постелях, воображая, как младенец вопит на балконе благим матом.

         Соседи, конечно, с этим смириться не могли. Вначале они пробовали побеседовать с отцом, а потом вызвали милицию. Отец не пустил милиционера на порог: неприкосновенность жилища. Приходили дворники. Они сказали: «Мы видим, вам ребёнок не нужен. Давайте его нам, мы отдадим его в Дом ребёнка».

         С 3-х лет я болела фарингитами, трахеитами и ларингитами. Болела обычно долго: недели по 2-3. Потом ходила в детский сад или школу 3-4 недели и снова заболевала на 2-3 недели. Кашляла я как труба, меня таскали по врачам, поили порошками, луковым соком с сахаром, молоком с инжиром, но бесполезно. Была я болезненной и слабенькой. Отец весело приговаривал: «Была бы человеком хорошим, а здоровье – это неважно». Вылечилась я только в возрасте 14 лет лечебным голоданием по Брэггу и йоговской дыхательной гимнастикой, но чувствительность горла осталась на всю жизнь.

Социальный фон.-Семейная идиллия.-Отцовская гордость.-Инессия.

         До весны 1967 года родители жили в Ленинграде на улице Достоевского, дом 36, квартира 7. Сообщая новым знакомым свой адрес, отец шутил, что дом и квартира представляют собой нормальную температуру человеческого тела – 36,7. Это была большая коммунальная квартира, где, кроме нас, жили ещё 6 или 7 семей. Отцу принадлежала парадная комната, самая первая от входа. Она была площадью 32 кв.м, а потолки были высотой 5 метров. Когда к нам приходили гости, они смотрели вверх и с ужасом спрашивали: «Зачем вам такие высокие потолки?»

Раньше комната была больше метров на 14, но её часть ещё до войны была продана соседям. Эти соседи жили втроём – Мерджемаль, его жена Варвара Степановна и их дочка, милая девушка Аечка (Айпара). Если им нужно было вбить в нашу общую стену гвоздь, они сначала приходили к нам и с извинениями сообщали, что будут стучать молотком. Отец отвечал: «Пожалуйста, пожалуйста, не стоит извиняться, забивайте, сколько надо», - а они всё равно извинялись и каждый раз заходили предупредить. Варвара Степановна была заведующей биологической лаборатории, и однажды вытащила у меня из уха кусок ваты, который, желая почистить уши, я слишком глубоко запихала.

На все 7 или 8 семей был один туалет и одна ванная, туда я ходить не любила, благо возраст позволял пользоваться горшком. На кухню я приходила чаще, отец учил меня там мыть тарелки в раковине, что восхищало больше соседей, чем меня, потому что всё там мне казалось грязным и холодным. Холодно было и в комнате. До революции в этом доме было паровое отопление, но большевики, видно, решили, что это буржуазное излишество, и восстановили отопление только в 1966 году. До этого комната отапливалась печкой. Печка была в углу, узкая, грела хорошо, но отец всегда говорил маме, чтобы она экономила дрова, и она клала 2-3 полена. Когда мы с мамой зимой приходили из детского сада, она бросалась к термометру, восклицала: «Ах! Шестнадцать градусов!», закутывала меня поверх кофты в старый серо-коричневый шерстяной платок с рваными засаленными краями и бросалась топить печь.

По воскресеньям после завтрака отец брал маму на руки, я залезала  к маме на руки, он нас раскачивал, и мы хором торжественно говорили: «Крепкая советская семья!»

Иногда по вечерам отец читал мне сказки из своей коллекции, я их любила. Одну сказку помню до сих пор. Там фигурировали свёкор и свекровь, издевающиеся над невесткой. После ужина, за которым невестка прислуживала им, не имея возможности взять в рот хоть кусочек, они скандировали:

                              Свёкор сыт, свекровь сыта,

                              Убирай, невестка, со стола!

И она вынуждена была всё убирать, так и не поев. Но однажды она набралась мужества и после ужина ответила им в рифму:

                               Свёкор сыт, свекровь сыта,

                               Доедай, невестка, со стола!

У них отвисли челюсти, а она села и спокойно поела. Причём попрекнуть они её не посмели, ведь она всего лишь доедала оставшееся. Находчивость и смелость той, которой всегда помыкали, приводила меня в восхищение.

         Отец любил гордиться моими знаниями. Когда мы ехали на автобусе, и он, и мама всегда говорили мне, по каким улицам мы едем. Разъезжую, Марата, Социалистическую, улицу Правды, Пять Углов я знала хорошо. Меня пугало название улицы Салтыкова-Щедрина, потому что в нём мне слышалась не двойная фамилия, а название чудища и его имени: Салтыковаще-Дрина. Салтыковаще было чем-то похожим на Чудовище, Страшилище, Тараканище. Потом, проезжая по знакомым улицам, я громко говорила их названия, и отец гордо смотрел на пассажиров.

         Я интересовалась географией, мне интересно было, какие города есть в разных странах, и какой город главный (столица). Часто я выдумывала неизвестные слова (помню только вошедшие в домашний обиход теребетойку, кинды-минды), могла долго говорить сама с собой на непонятном языке, причём придумывала, что это язык какой-нибудь существующей страны. Варвара Степановна, имея в виду, что моё имя испанское, спросила меня, не на испанском ли я говорю, а я ответила, что на португальском. Отец сиял от удовольствия, что я знаю о существовании таких стран. Видимо, я придумывала разные страны наподобие Швамбрании Льва Кассиля (когда я потом прочла её, мне не понравилась эта книга, возможно, потому, что  Швамбрания была чем-то похожей, но не той, существующей в моём воображении, страной). Однажды отец предложил мне назвать её Инессией, а главный город – Иноградом. Я была в восторге, рисовала карту, придумывала занятия для инессийцев.

         В 3 года я знала буквы и цифры, а в 5 уже хорошо читала и писала печатными буквами. Отец выучил меня названиям чисел, следующих за триллионом (квартильон, квинтильон, гексальон, септильон, октальон, нональон), и хвастался перед гостями, что я их знаю. Однажды в 7 классе, когда по математике мы изучали действия со степенями и там было много 10 в n степени, я в разговоре с учителем назвала какое-то число септильоном, но он поморщился и попросил меня говорить просто 10 в такой-то степени. Из этого я сделала вывод о малой практичности подобных знаний. Но они, тем более в возрасте 5 лет, производили большое впечатление.

         У меня осталось в памяти чувство благодарности к отцу, испытанное мною вот по какому поводу.

         Меня приучали за обедом, кушая суп, оставлять кусочек хлеба, чтобы помогать им при поедании второго блюда.  Ко второму хлеб не полагался. Я очень любила чёрный хлеб и могла есть его с любой едой, особенно с картошкой. Я попросила кусок хлеба ко второму. Меня упрекнули, что я не оставила после супа. Я сказала, что оставила, но уже съела и хочу ещё. Мама твёрдо сказала, что со вторым хлеб не едят. И тут отец как-то необычно внимательно посмотрел на меня и обратился к матери: «Ладно, дай ей, пусть ест с хлебом». Чувство, что отец меня понял и поддержал, наполнило моё сердце счастьем и гордостью за правомочность моего желания.

Чем заменить пирожные?-Ordnung ist Ordnung

         В доме отца сладкого не было, конфеты мне было есть запрещено, и только иногда в гостях я получала пирожное. Это пирожное казалось мне сказкой, сошедшей из заоблачных высот, незабываемым наслаждением. Если был выбор, я брала трубочку с заварным кремом или бисквит, потому что очень любила крем. Потом у меня было несколько месяцев, чтобы помечтать о следующем разе. Но дети редко мечтают в бездействии, а голь на выдумки хитра. Присмотревшись к окружающему миру вещей, я заметила, что один из предметов своим розовым или желтоватым цветом очень напоминает мне крем. Это были куски туалетного мыла.

Самовнушение – великая вещь. Мыло настолько напоминало мне крем, что я не могла удержаться, попробовала и не разочаровалась! Мыло таяло во рту совсем как крем! Запах приятный, ну, а вкус меня не смущал. Ведь мазали же мне руки горькой хиной, чтобы я не сосала пальцы! Много мыла мне съесть не удалось, мама и бабушка заметили, и к моему большому горю, стали его прятать. А хозяйственное меня не привлекало...

Когда приходящие гости приносили мне шоколадку, я должна была её разломать и всех обнести, даже не помню, полагался ли мне кусочек.  Ничего другого мне не оставалось, как только гордиться тем, что я люблю чёрный хлеб, а не белый батон, который действительно не любила. То ли выражая свои эмоции, то ли во избежание появления у меня зависти к другим детям, жующим и сосущим конфеты, отец старался вызвать у меня к ним, слюнявым и сопливым, презрение. Родители постоянно обращали моё внимание на капризничающих, валяющихся в истерике в общественных местах детей и подчёркивали: «Ты никогда так себя не вела!»

         В 9 часов вечера я ложилась спать. Если у нас были гости, то они обычно смущались и спрашивали, не нужно ли уже идти домой (комната у нас была одна). Но отец просил их не волноваться, занавешивал мою кроватку, говорил мне обычные слова: «Спокойной ночи. И больше ни одного слова!»,  которые я произносила вместе с ним, победоносно смотрел на гостей, и я тут же засыпала. (А вы знали, что укладывать маленьких детей спать так легко и просто? Или у вас не хватает мощной, гипнотически действующей харизмы и уверенности в собственной непогрешимости?)

Однажды я расхрабрилась и после «и больше ни одного слова!» добавила: «Только кашлять можно!» Он опешил, но согласился: «Да, кашлять можно».

Мои желания.-Отцовская ласка.-Для чего существуют мужчины

         Главным моментом в воспитании отца, имевшим самые печальные последствия,  я считаю то, что меня приучали относиться  к своим желаниям как к делу третьестепенному и абсолютно не важному.  На робкое «я хочу» отвечали: «Хоти. Хотеть мы тебе разрешаем». Но хотеть и не получать было очень больно, остро больно, поэтому я старалась не хотеть.

Как на грех, я родилась с очень яркой гаммой ощущений. У меня были ясные пристрастия – одних я любила, других терпеть не могла. Нелюбимую еду меня почти невозможно было заставить есть, зато любимую я просто обожала. Меня невозможно было заставить произнести некрасивое, гадкое, с моей точки зрения, имя человека при приветствии или прощании. Отец по полчаса ждал, забирая меня из сада, пока я скажу: «До свидания, Клавдия Андреевна»,- и хотя именно эта воспитательница была как раз совсем неплохой, её невероятно противное имя и отчество я произнести никак не могла. Зато других я очень любила именно за имена – Валерия Николаевна, Элегия Алексеевна. Я так любила музыку Бетховена, что тайком смотрела на его портрет в нотах, как бы никто не догадался. Ведь дети считают, что любовь – это что-то постыдное. Фамилию Бетховена я произнести не могла, краснела. Говоря о нём, я употребляла словосочетание «тот самый».

Привычка подавлять желания и прежде всего ставить во главу угла интересы окружающих осталась со мной до сих пор. До определённого момента это, вообще говоря, положительное качество. Но в некоторых обстоятельствах такое качество играет с человеком дурные шутки. Оно, попросту говоря, приводит к тому, что человек не может, не умеет и не считает нужным бороться за собственные интересы.

Мой отец так учил меня сдерживать слёзы при ушибах и падениях: сказать себе, что боли нет. Тебе не больно. Этот метод весьма действенный, он постепенно стал срабатывать у меня автоматически. Боль то ли улетучивается, то ли уходит в подсознание вслед за желаниями. Я так привыкла не обращать внимания на свои ощущения, что до сих пор не всегда осознаю, холодно мне или жарко. Если у отца или у мамы возникала какая-то проблема, то он советовал ей и сам поступал так же – говорить себе, что этого огорчающего тебя, мешающего тебе человека нет, какого-то постыдного или достойного сожаления поступка не было. Этого нет и никогда не было, -  вот выход из всех положений. Ни тебе переживаний, ни стыда, ни душевных мук. В школе я вдруг заметила, что проявляю сухость в те моменты, когда весь класс взволнован. У меня как-то стал преобладать анализ в критических ситуациях, прежде всего я смотрела, можно ли чем-то помочь, но не откликалась эмоционально. Возможно, это результат подавления своей боли и своих желаний.

Большое место в моих чувствах, испытываемых к отцу, занимал страх. Это был страх запрещения и страх наказания за нарушение запрета. Наказания бывали физическими. Если я брала что-нибудь, не спросив, можно ли, то получала по рукам (до 5 лет). Соска мне не полагалась. Чтобы я не сосала пальцы, мне мазали их хиной. Видимо, это тоже мало помогало, поэтому отец колотил меня по пальцам, чтобы не сосала.

Помню, как он неожиданно стукнул меня по спине за то, что придя домой в изнеможении (зимой слабенькую и болезненную меня чрезмерно кутали, поэтому ходить было тяжело.  Подниматься на 5-й этаж без остановки я стала только к 17 годам) я присела на диван. Это запрещалось. Сначала надо раздеться, разложить по местам одежду, ровненько поставить обувь, а потом уже садиться на диван. Всё это верно, ничего плохого в таких требованиях нет, а что дочь может устать до такой степени, в это, вероятно, он не верил. Ведь обычно дети полны энергии, непоседы. Я, вообще-то, даже играть предпочитала лёжа.

Прикосновение отца ассоциировалось с болью - никогда отец не брал меня на руки, не держал на коленях, не ходил по улице за руку. Обычно я должна была идти по улице впереди него отдельно. Однажды меня чуть не украли. Было мне 2,5-3 года, и у Гостиного двора я шла, как обычно, одна впереди родителей. Вдруг рядом со мной пошла неизвестная женщина. Вскоре она взяла меня за руку, а отец велел матери не вмешиваться. Женщина ускорила шаг и повернула за угол. Тут отец её догнал, остановил, сказал: «Ну, ладно, пошутила, и хватит!», она что-то пробормотала и убежала.

В толпе отец сажал меня иногда на плечи. Так случалось, когда мы ходили на Неву смотреть салют, или на Первомайской демонстрации.

То, что отец никогда меня не ласкал и не брал на руки, я принимала за норму и пережила потрясение, когда в возрасте 45 лет услышала о том, как некий отец в ожидании поезда держал на коленях свою дочь-подростка. У меня в семье такого быть не могло. В транспорте всегда отец сидел, а я стояла рядом. Однажды поздно вечером мы возвращались из гостей, и вдруг увидели последний автобус. Я ожидала, что отец возьмёт меня на руки, ведь он бегал очень быстро. Но этого не произошло: он велел мне делать большие шаги, тогда я смогу бежать быстрее, почти как он... Водитель подождал, мы успели, боль от старания делать большие шаги потом прошла.

Рассказывали мне, что когда примерно в возрасте 2,5 или 3 лет я как-то слишком расшалилась на прогулке с  дедушкой и ему пришлось шлёпнуть меня, я немедленно помрачнела, а вернувшись, спросила у бабушки: «Бабушка, а для чего мужчины существуют? Чтобы бить детей?» Дедушка этот случай очень переживал.

Что мужчина не способен на ласку к ребёнку (несмотря на ласкового, заботливого дедушку), для меня было аксиомой очень долгое время. Когда мне было уже 24 года, мы пошли проведать нашу однокурсницу Лену Ворсулеву, у которой родился сын Петя.  Раскрыв рот я глазела на то, с какой нежностью держит своего сына муж Лены. Мне не приходилось видеть, чтобы мужчина нежно, с любовью держал бы на руках ребёнка, тем более новорождённого. Тем более что из художественной литературы известно, что молодые отцы испытывают к своим чадам гадливость (Лев Толстой, «Анна Каренина», рождение сына у Левина).

Родня отца.-Надёжный способ избежать назойливых расспросов.- Политические предпочтения отца.-Отец и деньги

Дедушка очень сожалел, что отец почти ничего не рассказывал о своих родителях. Сам он хорошо знал историю своей семьи и всегда живо интересовался историей своих собеседников, а личность, жизнь и родные собственного зятя не могли его не волновать. Однако отец умел отвечать на расспросы так, чтобы ничего не сообщить. (Об этих принципах мне потом рассказал его фронтовой друг. На все вопросы нужно отвечать только: «Да», «Нет» или «Не знаю», и никому почти ничего не удастся из тебя вытянуть).

Благодаря дедушкиным расспросам удалось установить, что маму отца звали Елизавета Марковна Зархина, что была она учительницей музыки и пропала во время блокады Ленинграда. Что отец родился в Великих Луках, это было ясно из паспорта. У отца был брат Лёня на 13 лет младше его. Про своего деда, Давида Ильича, отца отца, я знаю только по рассказам дяди, хотя про всех своих предков любила слушать рассказы с детства.

Кроме единокровного брата, у моего отца были двоюродные. Дядя Илья жил в Москве, его дочка Женя приезжала к нам в гости. Мне так понравилось её имя, что все мои куклы в одночасье стали Женями. Ещё был какой-то дядя отца, вероятно, брат бабушки Елизаветы Марковны, у которого родились три сына, из которых он задумал сделать фортепианное трио. Соответственно, один сын учился играть на рояле, другой на скрипке, а третий на виолончели. Виолончелист учился вместе с Даниилом Шафраном, и, по преданию, был талантливее его, но погиб во время войны. Я их никогда не видела, возможно, они погибли все трое.

После развода родителей дядя Лёня, как и многие их друзья, встал на сторону моей мамы и поддерживал с ней тёплые, дружеские (или родственные?) отношения до самой её смерти. Во времена распада СССР мой дядя сильно рассорился с отцом из-за политических разногласий: дядя был за Ельцина, а отец за коммунистов. В коммунистическую партию отец вступил во время войны, и, как я понимала из его споров с дедушкой, не считал эту организацию преступной. Впрочем, Би-Би-Си он слушал. Я помню, что хотя у нас был прекрасный радиоприёмник «Фестиваль», Би-Би-Си он слушал по приёмнику «Спидола». Это всегда было вечером перед моим сном, и так как мне было известно, что doll по-английски кукла, то во время передач Би-Би-Си я укладывала свою куклу спать, приговаривая: «Спи, дола!»

Всю жизнь отец проработал в Ленинградском Оптико-механическом объединении, долгие годы занимая должность главного метролога. О его зарплате мама узнала только после того, как стали приходить на моё имя алименты (очень много). В начале их семейной жизни отец давал матери на хозяйство 70 рублей в месяц, из тех соображений, что в семье должно быть равенство. Мама, только что окончившая институт, была лаборанткой и получала 70 рублей, поэтому и он давал ей 70. Куда девались остальные и сколько их было, маму не занимало. Мне было жалко, что мама всегда ходит на работу в одном и том же платье. Пальто у неё было тоже только одно, осеннее, оно же зимнее. Когда они приходили в магазин и маме шли какие-нибудь туфли или одежда, отец говорил: «Но ведь у тебя же есть туфли!» - и мама признавала, что действительно, одни туфли у неё ведь есть. Если же она выражала желание что-то купить, отец говорил ей: «Дочка миллионера». Мама не была дочкой миллионера, поэтому купить не могла, денег всегда хватало только на еду. Однажды родителям нужно было идти в какое-то официальное место, и спохватились, что у отца нет костюма. От денег на хозяйство уже ничего не осталось, и отцу купили костюм на дедушкины деньги.

В неремонтированной с аж до войны комнате отца в стенах были многочисленные дырки. Они образовывали загадочные лабиринты. Лазить туда было запрещено и мне, и маме. Однажды мама, прибираясь, засунула руку в одну из дырок, и нашла там сберкнижку с большой суммой. Ничего вразумительного отец тогда ей не сказал, но большую часть денег на первый взнос за кооперативную квартиру (тогда это было полторы тысячи рублей) им дал дедушка, а 400 рублей одолжил брат отца Лёня.

После того, как его сын, мой младший брат, живший с ним без матери, покончил с собой (в возрасте 21 года; отец отрицает факт самоубийства), он написал и издал книгу «О смысле». Книга написана увлекательно, легко читается, но главы «О женщинах» и «О любви» поразили меня ядовитостью и высокомерием.